Глубокий космос

И мрак сделал покровом Своим (Пс18:11)

С тех пор как человечество начало расставаться с мнением, будто небо это украшенный звездами твердый купол, и начало догадываться, что за тонкой атмосферной оболочкой простирается бескрайний простор полный иных миров, религиозное мировоззрение начало уверенно сдавать свои позиции. Интересно, почему?  

око Мое над тобою (Пс 32:8)

Вооруженное новыми знаниями человечество начало задавать вопросы: Может ли Бог, который называл себя «Богом Авраама, Исаака и Иакова» – покровитель малого племени странствующих пастухов оказаться Творцом такой огромной вселенной? Но ведь такой же вопрос задавали себе и древние пророки: «Кто сотворил семизвездие и Орион…? – и не имели никаких сомнений относительно ответа, - Господь имя Ему!» (Амос 5:8), «(Он) сотворил Ас, Кесиль и Хима и тайники юга» (Иов 9:9).

Ад преисподний пришел в движение (Ис 14:9)

Конечно, вслед за Аристотелем, мы можем представить себе Бога как некий космический принцип, Перводвигатель – основу существования вселенной, но при этом абсолютно не можем постичь, как этот Вселенский Принцип может проявлять интерес к одному маленькому мирку, затерянному в бескрайнем просторе космоса? Но этот же вопрос задавал себе и Псалмопевец: «Когда взираю я на небеса Твои - дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил, то что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?» (Пс 8:3-4).

противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить (1 Петр 5:8)

На много спокойней, уютней и безопасней жить в мире, накрытом куполом, или воображать себя центром вселенной – осью, вокруг которой вращается мироздание. Однако Бог никогда не хотел держать своих детей в неведении относительно грандиозных масштабов Своего Творения. Задавая риторический вопрос Иову: «где был ты, когда Я полагал основания земли?», Он сам приглашает человека задуматься над тем «на чем утверждены основания ее, или кто положил краеугольный камень ее, при общем ликовании утренних звезд, когда все сыны Божии восклицали от радости?» (Иов 38:4,6-7).

Именно религиозное мировоззрение заставило человека взглянуть в небо, переступить порог своего маленького мирка и попытаться вообразить себе то, что бесконечно превышает всякое воображение. Хотя, атеистическая идеология, навязывая нам свое «научное» мировоззрение, пыталась заставить нас поверить в то, что религия всегда боролась с наукой.

И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона (Откр 12:7)

Лично я смотрю в небо с оптимизмом и верю в то, что Бог сотворил вселенную не только для того, чтоб вдохновлять писателей-фантастов, но и для того, чтоб человек реально стал ее покорителем. А произойдет это тогда, когда человечество перестанет смотреть на религию только как на древнее суеверие, препятствующее ему познавать окружающий мир, а поймет, наконец, что именно она является ключом к познанию мироздания и единственным правильным путем его освоения.

Космос. Кажется, он тянется бесконечно. Но когда добираешься до края, горилла начинает швырять бочками… (Philip J. Fry)

За картинки благодарю NASA (надеюсь, что астрономы не будут иметь претензий к комментариям)

Радикальный гуманист или гуманный радикал?

(продолжаем тему)

Совсем другое дело – Эрих Фромм. Хотя в своей работе «Психоанализ и религия» он и выступает как апологет Фрейда, видит проблему намного глубже своего учителя. Развивая мысль Фрейда о тождестве религии и невроза, Фромм совершает настоящий «коперниковский» переворот: если Фрейд интерпретировал религию, как коллективный детский невроз человечества, то Фромм характеризует «невроз как личную форму религии, т.е. – как возвращение к примитивным формам религии, противостоящим официально признанным образцам религиозной мысли». Само понятие «религия» Фромм трактует весьма широко – религией может считаться поклонение какой-либо идее, государству, политической партии, корпорации и пр. Причем, зачастую в этих «светских» религиях проявляются черты самых первобытных форм религиозности: анимизма, тотемизма, фетишизма… 

Достойно внимания предлагаемое им деление религий на «авторитарные» и «гуманистические». Религии авторитарные заключают в себе все негативные характеристики, которые Фрейд (и не только) приписывал религии вообще – безоговорочное подчинение, подавление личности и пр. Совсем другое дело – религии гуманистические, которые не только уважают человеческую личность, но и способствуют ее всестороннему развитию – сплошной позитив. Христианство, согласно Фромму, было гуманистическим в первые века своей истории, как и учение Христа в чистом виде, но когда стало религией господствующей – переменило полярность. Не до конца с этим соглашусь. По-моему, в христианстве постоянно присутствовали оба направления. Более того, можно разглядеть их присутствие уже в Евангелиях, хотя не откровение является их источником, а сердце человека – то, как мы воспринимаем откровение. Только не нужно чересчур демонизировать авторитаризм и восхвалять гуманизм – истина посередине. Соглашусь, что ситуация (общественно политическая или социально экономическая) в которой находится индивид, оказывает влияние на то, какое из этих направлений возьмет верх.

С точки зрения психоанализа, религиозный авторитаризм является причиной неврозов, и соответственно гуманизм – терапией таковых, поэтому и сам психоанализ может быть лучшим претендентом на звание гуманистической религии. Но и существующие религиозные учения также могут легко справляться с этим терапевтическим заданием. Это, прежде всего мистические учения: восточные религии, еврейский и христианский мистицизм, Спиноза, Экхарт. Существование Бога Фромм тоже не отрицает, но придерживается апофатического взгляда на эту действительность – Бог это великое неизвестное, Его имя - «БЕЗЫМЯННЫЙ».

В общем и целом взгляды Фромма весьма интересны и ознакомление с ними, для верующих людей – весьма полезно – своего рода тест на идолопоклонство. Замечу, однако, что было бы ошибкой, сужением кругозора – смотреть на религию только как на причину или терапию неврозов, только с потребительской точки зрения – способствует ли она развитию личности или ее подавляет. Это исключительно человеческий взгляд и не зря его репрезентируют либо религии, в которых нет Бога, либо те, кто о Боге ничего вразумительного не может сказать. Религия это все-таки встреча с другой личностью – Личностью, хотя и непостижимой, но дающей Себя познать, с непререкаемым Авторитетом, который совсем не хочет подавлять своего собеседника, а как раз наоборот – возвысить его до своего уровня.

Комплекс бога

В «пантеоне» критиков религии одно из почетных мест, бесспорно, занимает Зигмунд Фрейд. Но, честно говоря, уровень этой его критики, меня совершенно разочаровал. Я наивно полагал, что от основателя психоанализа нужно ожидать чего-то большего, чем от «философа-молотобойца».

Генеральная линия его критики направлена все против того же мнимого антинаучного мировоззрения, на котором по его мнению зиждется мировоззрение религиозное. «Требование верить», по словам Фрейда, опирается на три тезиса: 1. религиозные учения заслуживают веры, потому, что уже наши предки им верили; 2. мы обладаем свидетельствами, дошедшими до нас от той самой древности; 3. (и самый основной) поднимать вопросы о доказательности догматов веры вообще запрещено (З. Фрейд, «Будущее одной иллюзии»). Иначе говоря, религия зиждется исключительно на авторитете традиции, ископаемых фактах и слепой вере. Банально, даже Ницше подходит к той же проблеме более основательно.  

Как доказательство того, что религиозное учение в самой сути противопоставляет себя разуму, Фрейд приводит знаменитую сентенцию, которую приписывает вообще «отцам церкви» - Credo quia absurdum. В действительности это изречение, касающееся веры в воскресение Христа – истины неприемлемой для греческого философского мышления, принадлежит одному только «отцу» - Тертуллиану, (правильная версия этого изречения: credibile est, quia ineptum est – «достоверно, ибо нелепо» (De carne Christi 5,4)). Что же касается негативного отношения Тертуллиана к философии, выраженной словами «Что может быть общего у Иерусалима с Афинами?» то, насколько мне известно, другие Отцы Церкви с таким подходом совсем не соглашались. Мало того, сам Тертуллиан, по всей видимости, не до конца был согласен с собственной декларацией – он ведь все-таки писал, какие-никакие теологические трактаты, а не просто слепо верил.

В любом случае, про другую сентенцию, ставшую девизом теологии – fides quaerens intellectum - «вера, ищущая понимания» Ансельма Кентерберийского – Фрейд видимо даже не слышал.

Но не об этом хотел я сказать несколько слов. Не случайно, говоря о критиках религии, я употребил слово «пантеон», ибо каждый такой критик, сбрасывая с пьедесталов старых богов, жаждет водрузить на святое место собственный кумир.

В «Тотем и табу» Фрейд предлагает нам уверовать (иного слова не подберешь) в другую иллюзию – в сказание о том, как наши далекие предки убили и съели своего доисторического родителя, а потом имели из-за этого такое страшное чувство вины, что из этого чувства родилась даже не просто какая-то религия, а религиозное мышление как таковое. Конечно, эти свои измышления Фрейд не высосал из пальца. Информацию к размышлению доставил ему ни кто иной, как наш старый знакомый Фрэзер – эта теория, образно выражаясь, отпочковалась от «Золотой ветви». Однако, не смотря на такой «научный» подход к проблеме, ни один солидный этнограф, насколько мне известно, не разделяет эту теорию происхождения религии. Да и не нужно быть ученым, чтобы понять «нелепость» этой теории – убийства отцов (главным образом из-за наследства) практиковалось неблагодарными детьми во все времена, однако их муки совести (если они вообще были) не произвели на свет ни одной религии. Что же касается ритуального убийства – жертвоприношения (о котором толкует Фрэзер), то оно уже было порождением религиозного мышления, а не наоборот - породило таковое.

Но ведь Фрейд не этнограф.… А как гласит народная мудрость: если слово берет психоаналитик – речь пойдет о комплексах.

Согласно Фрейду, в основе религии лежит пресловутый «комплекс отца». Допустим, что религиозное мировоззрение действительно является «коллективным неврозом» базирующимся на неразрешенном «комплексе Эдипа». Признаю, что образ Бога, сложившийся у людей с не устоявшейся психикой, может быть проекцией их взаимоотношений с земным отцом. Примером тому может послужить гностик Маркион, которого конфликт с собственным отцом побудил признать Бога Ветхого Завета «злым богом». В этой схеме, однако, не хватает одного важного элемента. Согласно самому Фрейду, «комплекс отца» развивается в условиях «семейного треугольника», в котором главную роль играет также мать – именно из-за отношения к ней и возникает этот комплекс. Но именно этот важный фактор отсутствует в религии (конечно, если мы говорим о религии, основанной на Библии, а не о культе Кибелы). А вот страстное желание некоторых верующих иметь также Богиню-Мать, как альтернативу или дополнение Бога-Отца, вполне может быть обусловлено неразрешенными комплексами и быть проекцией застарелых семейных конфликтов.

И все-таки Фрейд имеет в виду не семейную патологию, а очень даже «позитивный» образ отца – отца защитника, к которому, как напуганный ребенок, прибегает человек в поиске защиты от враждебных сил этого мира (в этом случае мамина юбка также была бы неплохим убежищем). Таким образом, в создании нами образа Бога-Отца приняли активное участие наши детские страхи, вытиснутые глубоко в подсознание (мы называем Бога также «Пастырем», но не думаю, что эта метафора берется из подавленного и вытиснутого в подсознание желания быть овцой).

Как бы там ни было, а в результате, человечество, исповедующее подобный взгляд на Бога, никак не может освободиться от Его всеподавляющего авторитета и не может начать, наконец, самостоятельную взрослую жизнь – жизнь в реальном, а не иллюзорном мире, полагаясь на собственные силы и собственный разум. Не такой ли образ отца рисует перед нами притча «о блудном сыне»? С одной стороны – отца доброго и всепрощающего, но с другой стороны – отца авторитарного, нежелающего чтобы его дети вели самостоятельную жизнь. Такой образ отца также является ненормальным – хороший отец воспитывает ребенка для взрослой и самостоятельной жизни, а не желает навечно сделать его зависящим от себя. Конечно, такое понимание «отцовства» к Богу не совсем применимо – Бог не собирается умирать и потому не воспитывает своих детей, в качестве своих приемников, но почему же Он все-таки не хочет дать своим детям хоть немного самостоятельности, желая вечно удерживать их в крепких объятьях своей отеческой любви? Как мы должны понимать это пресловутое Божье отцовство?

Называть Бога «Отцом» научил нас Христос. Может быть, это слово является метафорой, основанной на аналогии пропорциональности, и речь здесь идет о некоторых качествах земного отцовства, которые мы приписываем Богу – отцовской любви, опеки, но также и «отцовских методов воспитания»? Если это так, то вся религиозная жизнь должна сводиться к призыву быть послушными деточками, чтобы получить от любящего папочки вкусную конфетку. Не к этому ли призывает нас Христос, говоря: «будьте как дети»?

Думаю, все-таки, что Христос не хочет оскорбить наше самолюбие подобным инфантилизмом. «Отец» - это не метафора, основанная на аналогии семейных отношений, поскольку в таких отношениях также не обойтись без архетипа матери – ее любви и ее методов воспитания, как альтернативным отцовским. «Отец» взятый сам по себе это также не «отец-одиночка», он вообще не должен рассматриваться в контексте семейных отношений. «Отец» - это источник жизни и принцип существования. Именно поэтому жизнь без Него невозможна, а пресловутая «самостоятельность» может означать только смерть.

О жертвоприношении

Бесспорно, «Золотая ветвь» Фрэзера – работа во всех аспектах гениальная. Собранный в ней этнографический материал, равно как и выводы самого автора, - это настоящий кладезь информации и источник инспирации для каждого исследователя религии. И каждый такой исследователь, если он конечно не религиозный фанатик, не устоит перед искушением сравнить описанные в ней древние языческие культы с христианством. Не устоял перед этим искушением и сам Фрэзер – трудно не подчеркнуть аналогии между смертью и воскресением Спасителя в христианстве с подобными, если не сказать идентичными, языческими культами, где также имеем дело со смертью и воскресением (или перерождением). Речь идет о культах Осириса, Аттиса, Адониса, Диониса. Плачь по умершему (обязательно насильственной смертью) богу трудно не сравнить с мистериями Страстной Пятницы, а празднество в честь «воскресения» такового – с победой над смертью Иисуса Христа. Фрэзер проводит между ними параллели, но нужно признать – делает это весьма осторожно. И совсем не потому, что не хочет оскорбить такими сравнениями религиозные чувства христиан, нет, поставить знак равенства (которым не гнушались многие ученые-атеисты) не позволяет ему совесть ученого, осознающего свою ответственность перед истиной. Да, некоторые элементы языческих культов могли быть позаимствованы христианами, но это совсем не свидетельствует о том, что все христианство – полный плагиат язычества.  

Не смотря на кажущуюся очевидность подобия этих культов, по сути своей они совершенно различны. Делаем такой вывод, обращаясь к истокам всех этих традиций. Все вышеупомянутые языческие культы (а к ним можно прибавить и многие другие), не смотря на утонченность и духовность своей формы, которую они имели в апогее своего развития (плод многовековых стараний касты жрецов), происходят из грубой первобытной формы древних крестьянских обрядов. Именно земледельческие цивилизации могли породить культы, связанные с годичным циклом смерти и воскресения природы, а связанные с ним жертвоприношения – насильственная смерть бога растительности, должны были обеспечить обильный урожай, от которого зависело само существование этих цивилизаций. Такой вывод, на основе своих исследований делает Фрэзер, и у меня нет никаких оснований спорить с ним. Но все дело в том, что древо христианства произрастает из совершенно другого корня.

Древние евреи, как известно, были пастухами-номадами, чуждыми земледельческим традициям и никак не зависящими от годичного цикла умирания-воскресания природы.

Конечно, очень часто Христос в своих речениях, для раскрытия тайны и о самом Себе и о Своей миссии пользуется земледельческой символикой. Это, прежде всего многочисленные притчи: о сеятеле (Мк 4:3; Мф 13:3; Лк 8:5), о посеве и всходах (Мк 4:26), о плевелах (Мф 13:24), не вспоминая уж о садово-виноградарских образах в других притчах. Это и многочисленные слова о «хлебе жизни», в таинстве которого Он дает в пищу самого Себя (см. Ин 6). А слова Павла, раскрывающие тайну воскресения мертвых: «сеется в тлении, восстает в нетлении» (1 Кор 15:42-44), кажутся полностью списанными с ритуалов культа Осириса или Элевсинских мистерий. Однако, не смотря на все эти многочисленные примеры, которые, как кажется, неразрывно связывают христианство с земледелием и виноградарством – культурой и культом оседлых народов, в сущности своей христианство – религия «вечных паломников». Именно эту истину воспевает автор Послания к Евреям словами: «не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего» (13:14). В этой идеи странничества, безусловно, прослеживается идеал жизни кочевников-номадов, образ жизни, которую вел отец всех верующих – патриарх Авраам. Будучи скотоводами, древние евреи недолюбливали оседлых земледельцев. Эта правда отражена в легенде об Авеле-пастухе и Каине-земледельце (интересные исследования по этому вопросу проводит Мирча Элиаде). Земледельцы же, отвечали им откровенным презрением: «ибо мерзость для Египтян всякий пастух овец» (Быт 46:34). Таким образом, главный и древнейший праздник евреев – Пасха – это древний праздник скотоводов, который никак не мог быть позаимствован в земледельческом Египте. Со временем, уже завоевав обетованную землю, и перейдя к оседлому образу жизни, к скотоводческим традициям примешиваются традиции земледельческие, а именно – праздник опресноков, который сливается с Пасхой во время религиозной реформы царя Езекии (см. 2 Пар 30) – странная Пасха, которая совершается во второй месяц, вместо первого. Позднейшая же редакция Библии (времен Второго Храма) перенесла традицию опресноков уже во времена исхода из Египта. Ягненок же, которого в действительности приносили в жертву во время исхода, испеченный на огне, приправой для которого служили горькие травы, явно указывает на пастушеское происхождение этого обряда. А именно с этим обрядом и отождествляет свое жертвоприношение Христос – Агнец Божий. Ритуал этого жертвоприношения обращает наши взоры еще глубже в историю – во времена Авраама и его жертвоприношения, того самого, когда место Исаака на жертвеннике занял ни в чем не повинный овен (Быт 22:13). Фрэзер упоминает, что принесение в жертву животных заменило более древний и более варварский обряд принесения в жертву людей. Заметим, однако, что между пасхальным агнцем и жертвой Авраама существует принципиальная (на первый взгляд) разница: пасхального агнца съедали (определенная форма причастия), в то время как Авраам должен был принести жертву во всесожжение. Однако вдыхание дыма от всесожжения тоже можно рассматривать как своего рода причастие, особенно, если речь шла о человеческих жертвоприношениях (Фрэзер интерпретирует сожжение жертвы несколько иначе).

Христос, таким образом, возобновляет традицию, забытую еще в до-библейские времена. Мало того, согласно тому же Фрэзеру, первоначально жертву приносили не богу (религиозный аспект), а в жертву приносили самого бога (аспект магический), олицетворением, ипостасью которого был священный царь-жрец, что в еще большой степени соответствует Христу – Царю и Первосвященнику.

Жертвоприношения в традициях земледельческих народов призваны были обеспечить обильный урожай на полях, поэтому культ был связан с годичным циклом. Но, хотя первое место в этом культе занимала растительность, речь шла о поддержании жизни вообще: обеспечении приплода домашней скотине и потомства для людей, здоровья, и прочих благ. Это дает нам право предполагать, что и в традиции скотоводов смысл жертвоприношения был аналогичный, только без всяких годичных циклов. Скорее всего, жертвоприношения были связаны с конкретными ситуациями в жизни общества, а не со временем года.

Вождь в древности являлся особой священной, совсем не обладающей реальной политической властью. Такая священная особа сама по себе была носителем энергии жизни и приносила себя в жертву для того, чтоб передать этот жизненный принцип своему преемнику (или вообще своим соплеменникам – тем, кто «вкушал» причастие). Есть все основания полагать, что первоначальный смысл жертвоприношения был именно таким. Позднее, вождь заменил свое место самым дорогим что имел – первородным сыном (примеры таких метаморфоз также приводит Фрэзер), а позднее и вообще – жертвенным животным. Вместе с подменой жертвы, меняется и теология жертвоприношения – на место непосредственного получения энергии жизни от жертвы через причастие, приходит умилостивление бога с целью получения этой энергии от него. Традиция же, согласно которой жертва – это искупление за грехи, кажется еще более поздней – присущей уже рабовладельческой культуре.

Да, и самое главное – в таком жертвоприношении не было места на воскресение. Христос был первый.