Давид, или эротическая революция Микеланджело

(о сакральной эротике 5)

Конечно, Микеланджело не был первый, кто отказался от фигового листа (тот же, Донателло опередил его более чем на полвека), но именно Микеланджело постарался изобразить мужские гениталии наиболее точно – со всеми анатомическими подробностями. Наипрекраснейший пример этой революции в искусстве - знаменитая статуя Давида. Изваяние впечатляет не только своим грандиозным размером, но и откровенностью. Библейский герой не стесняется своей наготы, даже, наоборот – с гордостью демонстрирует свое мужское достоинство всему миру. Умелый Мастер постарался!

Но, к сожалению, этот Давид не вписывается в категории «сакральной» эротики – это изваяние имеет сугубо светский характер. И не только потому, что он украшает собой Площадь Сеньории во Флоренции, а не часовню в каком-нибудь монастыре. Прежде всего, Давид Микеланджело практически не имеет ничего общего с Давидом Библии. И речь идет не только об обрезании…  

Библейский Давид, хоть и отказался от доспехов Саула, все-таки не вышел на бой с Голиафом совершенно голым, поэтому и изображать его в таком виде не было никаких оснований (как в случае с Адамом). Хотя, нагота Давида может иметь и аллегорический смысл. Вызывая Голиафа на бой, будущий царь Израиля, восклицает: «ты идешь против меня с мечом и копьем и щитом, а я иду против тебя во имя Господа Саваофа» (1Сам 17:45). Уж не является ли нагота символом отречения от всего земного – материального, символом полного – абсолютного упования на Бога? Конечно – все это только мои домыслы, интересно, что хотел сказать своим изваянием сам Микеланджело?

Думаю, что это не секрет. Намерение художника в принципе понятно – создать новый «христианский» эталон мужской красоты в противовес древнегреческому Аполлону, как например Самсон стал символом богатырской силы, придя на замену Гераклу. Поэтому был избран хоть и не совсем христианский, но все-таки – библейский персонаж.

Но почему из множества библейских героев был выбран именно Давид?

«Давид» Донателло

Библия, кратко, но красноречиво, передает нам описание внешности Давида в годы его молодости, а именно, что «он был белокур, с красивыми глазами и приятным лицом» (1Сам 16:12). Ну, как же не раздеть такого милого юношу!

Впрочем, есть в биографии Давида еще один интересный эпизод, который невозможно не вспомнить в связи с нынешней темой.

Речь идет о процессии внесения Ковчега Завета в Иерусалим, которою устроил Давид уже, будучи царем. Во время этой процессии, как повествует Писание «Давид скакал из всей силы пред Господом» будучи одет только в «льняной эфод» (2Сам 6:14) - прямо скажем - не самая лучшая одежда для прикрытия наготы. Видимо, эта харизматическая пляска выглядела довольно-таки эротично, потому, что жена Давида – Мелхола упрекнула его следующими словами: «как отличился сегодня царь Израилев, обнажившись сегодня пред глазами рабынь и рабов своих, как обнажается какой-нибудь пустой человек!» (2Сам 6:20). В ответ Давид сказал довольно смелую фразу, к которой должны бы были прислушаться всякого рода блюстители соблюдения скромности в сакральных местах: «пред Господом играть и плясать буду!» (2Сам 6:21). Пред Господом можем творить самые безумные вещи, если они исходят из глубины нашего сердца, рождены самыми искренними чувствами. Пред Господом можем не бояться и обнажиться, не обращая внимания на то, что подумают об этом «рабы и рабыни», а уж, тем более – что скажет какая-то там Мелхола.

Окончание: Новый Адам

Красота, побеждающая смерть

(о сакральной эротике 4)

Никогда не поверю в то, что большинство мастеров эпохи Ренессанса имели гомосексуальные склонности (в те не толерантные к сексуальным меньшинствам времена за такие склонности можно было легко расстаться с жизнью). Однако они прекрасно понимали, что красота мужского обнаженного тела достойна восхищения ничуть не меньше женского. Но кто, кроме Адама мог претендовать на титул «великого эротического короля»?  

В истории христианского Запада был, к примеру, один святой, который не боялся публично обнажаться – Франциск Ассизский. Вспомнить хотя бы его спектакулярный уход из дома – «в чем мать родила».

Но нагота для Франциска не имела ничего общего с эротизмом, она была для него символом абсолютной бедности, которую он проповедовал и к которой стремился. Как бы там ни было, я не знаю ни одного изображения этого святого в обнаженном виде. Настоящим секс символом для художников Ренессанса стал другой святой – мученик эпохи Диоклетиана – Себастьян. Существует огромное количество полотен, изображающих израненное стрелами (максимально обнаженное) тело этого святого.

св. Себастьян кисти Пьетро Перуджино

В чем секрет Себастьяна? Почему из огромного списка святых и мучеников живописцы выбрали на роль мужской модели именно его? Конечно, тело римского легионера намного сексуальнее тела иссушенного постами аскета (не имею в виду Франциска), но разве только в этом дело?

Думаю, что ответ сокрыт в истории этого святого. Дело в том, что согласно преданию, приговоренный к расстрелу, он пережил эту экзекуцию. Ни одна стрела не задела жизненно важного органа. Оправившись от ран, Себастьян отдал жизнь за Христа уже другим способом. Наверное, изображая прекрасное тело святого, излучающее мужскую сексуальную энергию, исполненное витальными силами, художники старались передать зрителю послание следующего содержания – ничто не в силах убить красоту, красота побеждает смерть!

св. Себастьян, образ кисти Антонелло да Мессина

И мне, как христианину приятно сознавать, что носителем этого «послания» стал именно христианский святой, а не какой-нибудь античный языческий герой-полубог. Внешняя красота христианина, конечно же, является отображением красоты его души, украшает которую истинная и искренняя вера.

Продолжение: Давид, или эротическая революция Микеланджело

Красота покаяния

(о сакральной эротике 3)

Наверное, вторым по популярности после Евы архетипом женской красоты в сакральном искусстве является образ Марии Магдалины. Художники видимо посчитали, что они вправе изображать обнаженной бывшую грешницу, которая до своего обращения открывала свою наготу перед многими.

«Мария Магдалина» Грегора Ерхарта (1470 — 1540). Скульптура выполнена в позднеготическом стиле, хотя художник живет и творит в Германии в то время, когда в Италии процветает Ренессанс.

Каким образом появилось всеобщее заблуждение о том, что Мария Магдалина была блудницей?  

Во всех четырех Евангелиях присутствует история о Иисусе и некой женщине, которая помазала Его драгоценным миром. Кажется, что все варианты повествуют об одном и том же событии, произошедшем в реальной жизни, но евангелисты по-разному пересказывают эту историю и даже делают из нее разные теологические выводы. У Марка (14:3-9) и Матфея (26:7-13) некая анонимная женщина выливает на голову Иисуса нардовое миро, чем вызывает негодование его учеников из-за пустой траты ценного продукта. Смысл этого помазания – приготовление Иисуса к погребению. Но вот Лука, нарушая синоптическое единство, передает эту историю абсолютно по-другому. Нет сомнений, что это – та самая история: в ней фигурирует алавастровый сосуд и хозяина дома, в котором происходит событие, зовут Симон. Но женщина уже не совсем анонимна – это «грешница» (подразумеваем – блудница), она возливает миро не на голову, а на ноги Иисуса и отирает их своими волосами. Нет и намека на погребение, а теологический смысл истории – прощение грехов тому, кто много возлюбил. Иоанн (11:2 и 12:3) пересказывает эту историю подобным образом: так как у Марка и Матфея речь идет о приготовлении к погребению, но – как у Луки фигурируют ноги Иисуса и волосы женщины. И что самое главное – женщина уже совсем не анонимна – это Мария, сестра Марты и Лазаря из Вифании, которая в христианской традиции совершенно безосновательно отождествлялась с Марией Магдалиной. Соединив эти версии воедино, получаем вывод – Мария Магдалина и была той самой грешницей. Вот еще один пример мышления по «Диатессарону».

«Кающаяся Мария Магдалина» кисти Джампетрино. На образе видим алавастровый сосуд с миром – на православных иконах также присутствует этот элемент, отождествляющий Магдалину с известной из Евангелия грешницей, но каноны восточной иконографии не могли позволить обнажить святую.

Как бы там ни было, образ кающейся Магдалины, созданный живописцами не обязательно отождествлять именно с евангельской Магдалиной. Можно и, наверное, нужно признать его архетипом кающейся грешницы вообще.

Широко известен (более или менее эротический) образ Магдалины – кающейся грешницы, на котором присутствует один очень важный элемент – человеческий череп (например, на полотнах Николя Шаперона или Гвидо Каньяччи ).

Этот элемент – символ смерти, входит в резкий контраст с живым, цветущим и прекрасным телом Магдалины. Становится ясно, что именно размышления о смерти, о скоротечности существования являются причиной ее обращения и покаяния. Это так же предупреждение всем грешницам, которые когда-либо будут созерцать этот образ: «сейчас ты, девочка, молода и красива и думаешь, что будешь всю жизнь веселиться, совращая мужчин своими прелестями, но что будет с тобой, когда ты постареешь, а уж тем более, когда умрешь – с чем ты предстанешь перед Всевышним?» Одним словом - memento mori!

«Мария Магдалина в гроте» Жюля Лефевра (1834-1911) - наверное, самый откровенный образ святой, но это уже не сакральная, а салонная эротика.

Но если череп на картине отсутствует, теология образа меняется радикально. Противостояния жизни и смерти уже нет – есть одна только жизнь. Магдалина демонстрирует свои цветущие формы не в момент грехопадения, а в момент покаяния – когда она должна была бы стать скромнее. В тоже время ее нагота чиста и невинна – она обнажилась не для совращения. Этому явлению может быть только одно объяснение: нагота кающейся грешницы – это возвращение к первозданной чистоте, к состоянию Евы.

Продолжение: Красота, побеждающая смерть

Преступление и наказание

(о сакральной эротике 2)

«Адам и Ева» кисти Лукаса Кранаха Старшего

Излюбленными моделями для экспозиции обнаженного тела (как женского, так и мужского) были, конечно, Адам и Ева. Ничто не мешало художникам изображать обнаженными тех, о ком сама Библия говорит, что они «были наги и не стыдились» (Быт 2:25). Наиболее распространенный сюжет: Адам и Ева в Эдемском саду, еще перед грехопадением (при сотворении или в момент искушения) – именно этот отрезок времени еще позволяет изобразить прародителей полностью обнаженными. Правда – не до конца. Большинство художников, изображая их обнаженные тела, бесспорно – прекрасные, благоухающие первозданной чистотой, упорно избегали открывать взорам зрителя определенные части тела (но, даже прикрывая чем-либо их интимные места, они все-таки старались при этом показать максимум обнаженного тела). Конечно, понимаем, что эта стыдливость исходит не от самих прародителей, а от художников, старающихся сохранить определенные рамки приличия, принятые в нашем мире – мире после грехопадения. Как бы там ни было, послание, заложенное в подобных образах, говорит о главном: тело создано Богом, оно прекрасно в своей наготе и не следует его стыдиться. Адам и Ева выглядят обнаженными очень естественно, непринужденно, свободно. Они счастливы. Зритель, созерцающий их прекрасные образы, должен, наверное, чувствовать, прежде всего, тоску по утерянному раю – миру в котором он мог бы быть таким же счастливым и так же без стыда и стеснения, не поглядывая в замочную скважину, мог бы наслаждаться созерцанием красоты тела другого человека.  

Мазаччо «Изгнание из рая»

Совсем по-другому выглядят прародители в сцене «изгнания из рая». Даже если они все еще обнажены – созерцание их наготы уже не доставляет никакого эстетического удовольствия. Их вид вызывает сожаление.

Начало человеческой истории перекликается с ее концом. Образы, представляющие Страшный Суд, также изобилуют обнаженными телами. Это логически обосновано – воскресает плоть, а не одежда, так что, услышав трубный зов, мертвые должны выйти из могил обнаженными. И так же как в случае с Адамом и Евой, эротизм их наготы – различен. Спасенные, возвращаясь к первозданной невинности, с достоинством восходят в райские чертоги, где облачаются в одеяния бессмертия,

левая створка триптиха Ганса Мемлинга

в то время как осужденные отправляются прямиком в ад. Их скорченные от боли фигуры пробуждают страх. Крик отчаяния вырывается не только из их раскрытых ртов – кричат все их тела. Нагота, истязаемая болью, совсем не эротична, а страдания обнаженного тела вызывает в зрителе намного больший ужас, чем страдания тела облаченного в одежду.

фрагмент «Страшного суда» Рогира ван дер Вейдена

Нагота может вызывать как восхищение, так и отвращение. Но речь идет не о физическом уродстве, которое само по себе не эротично – внешность символически отображает внутренний мир человека (ведь мы имеем дело не с реалистическим искусством).

Тайна обнаженного тела раскрывается как в сфере sacrum так и profanum, разделяет же эти сферы – грех. Нагота может быть не только чистой и невинной, но и священной, но стоит только перейти границу, как святость превращается в turpitudo – срам.

Продолжение: Красота покаяния