Табу и мана

В одной из моих предыдущих статей, а именно «секс в Библии», я упомянул, что согласно Ветхозаветному Закону о ритуальной чистоте, сексуальная близость как таковая, не считалась чем-то «нечистым». Поскольку никто из моих читателей не выразил никакого сомнения или возражения по этому поводу, делаю вывод, что эти мои читатели (при всем уважении) невнимательно читают Библию. Существует несколько фрагментов, которые можно бы было считать таковыми. Например, приготавливая народ к принятию Божьих Заповедей, Моисей, говорит: «будьте готовы к третьему дню; не прикасайтесь к женам» (Исх 19:15), или когда Давид со своими людьми, спасаясь от преследования Саула, решает подкрепиться в святилище, священник Ахимелех отвечает ему: «нет у меня под рукою простого хлеба, а есть хлеб священный; если только люди твои воздержались от женщин!» (1 Сам 21:4).

Замечу, однако, что упомянутые выше правила не входят в Закон о ритуальной чистоте – ведь Закон обязывает всех и всегда, а эти правила – только тех, кто приближается к чему-то священному, и только тогда, когда это происходит.

Впрочем, между этими правилами и Законом о чистоте, а также многими другими установлениями, упомянутыми в Ветхом Завете, есть кое-что общее. Все они являются отголоском более первобытного, более примитивного закона - закона религиозной жизни глубокой древности, известного современным религиоведам как «табу». Это слово, впрочем, сделало карьеру в поточном языке, приняв на себя значение запретов вообще – неких тем, «о которых не говорят», но первое и основное его значение – это запреты исключительно религиозного характера. 

Слово это было воспринято западноевропейским ученым миром из языка аборигенов Меланезии во многом благодаря английскому антропологу Роберту Маретту (1866-1943), который в своей работе «Формула табу-мана как минимум определения религии» представил оригинальную (отличную от фрэзеровской) теорию возникновения религии – т.н. преанимизм.

Цель всех этих религиозных запретов – возбудить в адептах данной религии некий «страх Божий» - страх перед неизвестным (в тех религиях, в которых даже не сложилось представление о какой-либо форме божества). Этот страх играет в религиозном мышлении очень важную роль, он должен заставить уважать сферу sacrum, провести четкую границу, отделяя ее от сферы profanum. Впрочем, страх этот всегда был реален, если не перед самой священной тайной, то перед наказанием за нарушение табу, которое, как правило, каралось смертью (в Библии также).

Общество, в котором создавалась Библия, хотя и было намного цивилизованнее обитателей далеких островов Океании, во многом оставалось верным своим древним первобытным обычаям (а сколько совершенно диких суеверий еще можем встретить в нашем обществе!). Не удивительно, что примеры всякого рода «табу» в Библии представлены в широком ассортименте.

«Табу» - одно из двух понятий, которые согласно Маретту, определяют религию, понятие – негативное. Намного больший интерес возбуждает позитив – понятие «мана». Это некая мистическая, энергия, наделяющая индивида особенными сверхъестественными способностями, энергия, которую также можно передавать другому человеку посредством определенного ритуала. Во многих религиозных традициях (и далеко не примитивных) можно найти нечто подобное: классический пример – древнеиранская «маги», термин, от которого происходит слово «магия».

В Библии также можем найти примеры использования подобной сверхъестественной энергии. И как ни странно – также в Новом Завете. Именуется она греческим словом δύναμις, что переводим как «сила».

Приведу только пару примеров: «В то же время Иисус, почувствовав Сам в Себе, что вышла из Него сила, обратился в народе и сказал: кто прикоснулся к Моей одежде?» (Мк 5:30), или: «И весь народ искал прикасаться к Нему, потому что от Него исходила сила и исцеляла всех» (Лк 6:19).

В отличие от диких племен, в нашей религии эта «сила» совсем не безличная энергия, имеет она и свое Имя – Святой Дух. Именно Духом Святым (Духом Божиим) Иисус и апостолы творили чудеса, в Нем изрекали пророчества, Его также передавали другим через рукоположение.

К чему все эти параллели? Нет, я вовсе не хочу сказать, что Иисус всего-навсего один из шаманов, а христианство – одно из примитивных верований, приукрашенное всевозможными культурными достижениями цивилизованного общества. Однако, очень часто занимаясь изучением доктрины, углубляясь в теологические диспуты, отдавая предпочтение списанным догмам, правдивость которых построена не столько на Откровении, сколько на человеческой логике, мы забываем о живой вере. Повторяем ошибку фарисеев – делаем из живого Слова мертвую букву. Но «живая вера» - это ни в коем случае не «народная» религиозность, построенная на примитивных суевериях, все тех же «табу» и «мана», мало чем отличающаяся от аналогов первобытных племен. Это религия, в которой есть настоящая «Сила», способная творить настоящие чудеса.

Да пребудет с вами Сила!

Два Августина

(секс и христианство 7)

Блаженный епископ Гиппона безусловно оказал наибольшее влияние на мысль и духовность христианского Запада, причем не только на католичество, будучи признанным одним из четверых величайших Учителей Церкви, но (и может быть в большей степени) – на протестантизм, оказав огромнейшее влияние на учение Мартина Лютера. Для сравнения, другой «учитель» протестантизма – Кальвин, черпал вдохновение у Иоанна Златоуста, так что его пуританизм более восточного происхождения.

Воззрения Августина ни в коем случае нельзя принимать, не подвергая их критике разума, тем более что эти воззрения на протяжении его жизни изменялись и то - радикальным образом. И прежде всего – воззрения касательно человеческой сексуальности.  

Еще в свою бытность «слушателем» в секте манихеев, которые, как нам известно, относились к сексуальной близости резко отрицательно, подобно гностикам отождествляя ее с проявлением Царства Тьмы, молодой Августин не спешил переходить в разряд манихейских «избранных», ревностно блюдущих свою непорочность. Причиной тому была как раз (совершенно нормальная для его возраста) сексуальная возбудимость, с которой Августин совсем не желал бороться. Некоторые современные психоаналитики пытаются приписать Августину «психическое расстройство» называемое ныне эротоманией, которое якобы повлияло так же на его мысль. Однако это маловероятно – Августин совсем не похож на Казанову. Он прожил целых 13 лет в сожительстве с некой женщиной, с которой имел также сына, но, по законам и традициям того времени – не мог вступить с ней в законный брак (разница сословий). Как утверждают историки, такое положение вещей было довольно распространенным в те времена, даже среди христиан.

Обращение в истинную веру становится для Августина поворотным моментом также и в его сексуальной жизни. Под влиянием проповедей святого Амвросия, а также восхищаясь примером святого Антония Египетского, Августин грезит о подвиге монашеской жизни. Он расторгает помолвку с невестой-христианкой, сосватанной ему матерью, ради которой он отдалил от себя многолетнюю спутницу жизни (хотя еще успевает в это время насладиться расположением временных любовниц), бросает перспективу карьеры в столичном городе и возвращается на родину, желая вести отныне спокойную созерцательную жизнь.

Основанный им в Тагасте монастырь был похож скорее на некую философскую школу греческого образца, в котором монахи (а были ними близкие друзья Августина) предавались не столько постам и молитвам, сколько философским размышлениям на возвышенные темы. Эксперимент с монашеской жизнью не получился – Августин стал епископом. Однако составленный им Устав (нужно признать – один из самых «гуманных» уставов) позднее, уже в средневековье, был принят нескольким монашескими общинами: Регулярными Канониками, Орденом Доминиканцев и собственно Орденом Августинцев, к которому принадлежал и упомянутый выше Мартин Лютер.

Мысль Августина той эпохи не отличалась особенным пуританизмом. Видим в его творениях (таких как «Исповедь») христианина, который переживает радость своего обращения, радость жизни «в свободе детей Божьих». К этому периоду его жизни следует отнести его крылатое высказывание: «люби и делай что хочешь!» (ama et fac quod vis). Высказывания, с которым впоследствии Церковь имела множество проблем, уставая пояснять люду Божьему, как именно следует понимать эту «любовь» (даже изменяя «ama» на «dilige») и какими должны быть поступки, на которые она вдохновляет.

Однако со временем в воззрениях Августина происходит революция (или скорее контрреволюция). Может быть всему виною возраст? Нет, вызвало ее учение Пелагия, с которым Августин вступает в непримиримое противостояние.

они огорчили дух его, и он погрешил устами своими (Пс 106:33)

Юлиан, лучший из учеников Пелагия и главный оппонент Августина, открытым текстом обвиняет его в возвращении к манихеизму, или в симпатиях к учению «мессалинцев» (еще одной секты тех времен, разделявшей радикальные взгляды энкратитов), для которых секс был не милостивым подарком Бога падшему Адаму, ради продолжения жизни на земле, а демоническим вторжением злых сил, жаждущих безраздельно править человеческим родом.

Однако мысль Августина не была столь банальной. Его доктрина основывается на психологии глубины человеческого естества (Фрейд отдыхает!), на понятии своего «я» - сознания, которое должно контролировать волю. Перед грехопадением Адам и Ева могли сохранять гармонию между желаниями и поступками. Состояние же после грехопадения наилучшим образом описывают слова Апостола: «доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим 7:19 и далее). Причем, в отличие от Амвросия (и Иеронима), Августин понимал термины Павла «дух» и «плоть» намного глубже. «Плоть» это не только тело, но и мое «я», раненное первородным грехом – трещина души, заставляющая нас подчиняться своим мимолетным желаниям, а не поступать по воле Божьей. Сексуальное влечение при этом не единственное, но самое выразительное доказательство этого «ранения». Человек не может совладать со своей похотью, подчинить ее своей воле, и это – вернейшее доказательство его состояния после грехопадения, в котором, единственное, что он может делать – грешить. В таком состоянии любые наши желания и действия не сможет оправдать никакая «любовь», если она вообще возможна.

В отличие от Пелагия, который утверждал, что человек собственными силами может совладать со страстями и подчинить их своей воле, Августин говорил, что на такое способна лишь Божья благодать, даруемая нам Христом. Но как объяснить тот факт, что и после крещения, смывающего все грехи, включая первородный, пресловутое вожделение плоти все еще продолжает беспокоить устремленную к Небу душу? Конечно, мы не можем согласиться с мыслью, что это благодать крещения так слаба, что не в состоянии изменить это греховное влечение, нет! Это нанесенная нам рана так сильна, что даже единение с Христом в таинстве Его смерти и воскресения, оставляет в нас пресловутые «последствия» первородного греха, которые до конца жизни должны напоминать нам о слабости нашей природы.

Почему эти теологи не могли предположить, что сексуальное влечение попросту не имеет ничего общего с первородным грехом, а является неотъемлемой частью созданной Богом человеческой натуры?

Источник инспирации: Peter Brown, The Body and Society. Men, Women and Sexual Renunciation in Early Christianity (Columbia University, 1988).

Продолжение: «Зеркала» Маркиона