Философия в готическом стиле

Если задание философа состоит в том, чтобы постичь и как можно точнее описать окружающую нас действительность, то одной из первоочередных его задач должен быть выбор для этого задания самого лучшего пункта наблюдения. Естественно, виднее всегда со стороны. Ницше, например, предлагал стать «по ту сторону добра и зла», т.е. выйти за пределы сферы нравственности. Может быть, это и хороший пункт наблюдения для тех, кто хочет познать нравственные процессы, происходящие в мире людей и дать им оценку – оценку независимого с моральной точки зрения исследователя. И может быть такая оценка будет в меру объективной.… Но, правду говоря, такой исследователь не отходит так уж далеко – он все еще остается в сфере существования. Если не останавливаться только на вопросах морали, а поставить вопрос о самом бытии – нужно оказаться по ту сторону жизни и смерти. Речь идет не о том, чтобы смотреть на нынешнюю жизнь с перспективы жизни вечной, ведь загробное существование, если оно, как мы верим, существует – это тоже жизнь (и это уже вопрос религии, а не философии), нет, чтобы объективно оценить бытие, нужно взглянуть на него из сферы полного небытия. С точки зрения классической метафизики – это полный абсурд, но разве абсурд не лучший из пунктов наблюдения, с перспективы которого можно узреть смысл?  

Войти в сферу небытия (Nichts), т.е. выйти за пределы сущего возможно – путем трансценденции. Речь идет не о каком бы то ни было мистическом опыте (трансцендентальной медитации) – это опыт религиозный, или даже псевдо-религиозный, направленный скорее на выход из сферы разума в сферу чувств. Трансценденцию же может осуществить только человек в полной мере разумный (пользующийся своим разумом) – человек способный поставить вопрос о смысле бытия. Способ существования такого человека определяется как «здесь-бытие» (Dasein). Только такой человек способен понять Nichts, а именно то, что это Ничто не является попросту понятием, противоположным понятию Сущего (как это было у Парменида и во всей классической метафизике), а «условием, которое делает возможным явление Сущего», понять, что «Ничто лежит в основе самой сущности».

Необходимым условием для осознания Ничто для человека, как Dasein, является «страх» (Angst), или лучше перевести этот термин как «тревога». Страх может быть перед чем-то определенным, «тревога» же выражает определенное настроение, охватывающее человека перед чем-то неопределенным, бесформенным – «когда кому-то как-то не по себе». В этой тревоге мы теряем опору во всем существующим, становимся «подвешенными» в тревоге, и поэтому именно «в тревоге Ничто выходит на явь».

Но, осознание этого «Ничто», хотя и делает Сущее шатким и ненадежным, все-таки не уничтожает его. Ничто является вместе с Сущим: «в существовании Сущего совершается ничтожение Ничто».

Осознавая же Ничто, осознаем и самих себя, не только как существ, способных познать Ничто, а как тех, кто сам в себе являет это Ничто: «быть-здесь (Da-sein) тоже, что быть местом, где является Ничто».

Источник инспирации: M. Heidegger, “Was ist Metaphysik?“

Битва за жизнь

История человеческой цивилизации – это история борьбы за выживание. Только противником в этой борьбе выступает совсем не дикая природа, а высшая сфера – мир бессмертных богов. Об одном, важном в истории этой борьбы сражении, повествует древнейшее из дошедших до нас литературных произведений человечества (также оказавшее влияние на Библию) - «Сказание о Гильгамеше».

Хотя этот легендарный царь Урука считался «на две трети богом, на одну треть человеком», имел он одну характеристику, которая полностью дисквалифицировала его как бога, и делала человеком на все 100%. Эта характеристика – смертность.  

Гильгамеш, как подобает образцовому представителю своего времени, искренне почитает богов, а прежде всего своего покровителя и опекуна – Шамаша. Но вот с другими божествами случаются проблемы. Когда всесильная богиня Иштар возжелала сделать его своим супругом, Гильгамеш, потеряв всякий страх божий, начинает «прославлять» небесную владычицу всеми эпитетами, на которые только была способна его древне-шумерская фантазия: «Ты подобна жаровне, что гаснет в холод. Дверь ты худая, что ветер снаружи впускает. Дом, что обрушился на владельца, слон, свою растоптавший попону, смола, которой обварен ее носильщик, мех дырявый, сандалия, жмущая ногу». Можно было бы попытаться разглядеть в этой ссоре древний конфликт двух религиозных культов, или столкновение двух культур (в конце концов за каждым из богов стоит определенная действительность, представляют которую люди определенных интересов), но не такое исследование является целью этой статьи.

Как бы там ни было, а разгневанная богиня, в конце концов, добивается своего – боги решают наказать обидчика, и даже заступничество Шамаша не помогает. Но понести наказание должен вовсе не Гильгамеш, а его ни в чем не повинный друг – Энкиду. Впрочем, для Гильгамеша смерть друга была большим наказанием, чем его собственная. Только теперь он осознает всю трагичность своей природы – присущую ей неизбежность смерти. Это было именно то экзистенциальное потрясение, которое радикально изменило его жизнь. Он решается на отчаянный поступок – найти средство, дающее вечную жизнь. Вот он – протест против монополии богов! Перчатка, брошенная в лицо бессмертным!

Гильгамеш пускается в путь. Ему помогает лодочник Уршанаби – шумерский Харон, который, перевозит его через свинцовые воды моря смерти, к обители Ут-напишти – шумерского Ноя, ранее спасшего человечество от всемирного потопа, которому боги даровали вечную жизнь (но что это за жизнь – на одиноком острове в безбрежном океане царства мертвых?). В конце концов, Гильгамеш узнает вожделенный секрет вечности – это чудесный цветок, что растет на дне океана. И вот, уже держа в руках с таким трудом добытое сокровище, наш герой совершает фатальную ошибку – решает охладиться в водах озера, беспечно оставив свою добычу на берегу. Но «змей был хитрее все других зверей полевых»… именно змей и украл заветный цветок, и уполз «на ходу свою кожу меняя» - т.е. получив дар омоложения и как следствие – бессмертия. Не тот ли это самый змей, который провернул операцию с запретным плодом в Эдемском саду? Конечно, Библия представляет нам совсем другую историю. Роль чудесного цветка в ней играет «древо жизни», которое становится запретным после грехопадения: из Эдема человек изгоняется именно для того, чтобы «не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно». Смысл обоих этих преданий подобен: человеку дан шанс получить бессмертие, но он по той или иной причине упускает его.

Первая попытка человечества получить бессмертие закончилась поражением человечества. Что ж, хотя Шамаш и уверяет нас, что «такова судьба человечья! Люди уходят из мира бесследно», человечество совсем не собирается мириться с таким положением вещей. Битва за жизнь продолжается.

Глубокий космос

И мрак сделал покровом Своим (Пс18:11)

С тех пор как человечество начало расставаться с мнением, будто небо это украшенный звездами твердый купол, и начало догадываться, что за тонкой атмосферной оболочкой простирается бескрайний простор полный иных миров, религиозное мировоззрение начало уверенно сдавать свои позиции. Интересно, почему?  

око Мое над тобою (Пс 32:8)

Вооруженное новыми знаниями человечество начало задавать вопросы: Может ли Бог, который называл себя «Богом Авраама, Исаака и Иакова» – покровитель малого племени странствующих пастухов оказаться Творцом такой огромной вселенной? Но ведь такой же вопрос задавали себе и древние пророки: «Кто сотворил семизвездие и Орион…? – и не имели никаких сомнений относительно ответа, - Господь имя Ему!» (Амос 5:8), «(Он) сотворил Ас, Кесиль и Хима и тайники юга» (Иов 9:9).

Ад преисподний пришел в движение (Ис 14:9)

Конечно, вслед за Аристотелем, мы можем представить себе Бога как некий космический принцип, Перводвигатель – основу существования вселенной, но при этом абсолютно не можем постичь, как этот Вселенский Принцип может проявлять интерес к одному маленькому мирку, затерянному в бескрайнем просторе космоса? Но этот же вопрос задавал себе и Псалмопевец: «Когда взираю я на небеса Твои - дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил, то что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?» (Пс 8:3-4).

противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить (1 Петр 5:8)

На много спокойней, уютней и безопасней жить в мире, накрытом куполом, или воображать себя центром вселенной – осью, вокруг которой вращается мироздание. Однако Бог никогда не хотел держать своих детей в неведении относительно грандиозных масштабов Своего Творения. Задавая риторический вопрос Иову: «где был ты, когда Я полагал основания земли?», Он сам приглашает человека задуматься над тем «на чем утверждены основания ее, или кто положил краеугольный камень ее, при общем ликовании утренних звезд, когда все сыны Божии восклицали от радости?» (Иов 38:4,6-7).

Именно религиозное мировоззрение заставило человека взглянуть в небо, переступить порог своего маленького мирка и попытаться вообразить себе то, что бесконечно превышает всякое воображение. Хотя, атеистическая идеология, навязывая нам свое «научное» мировоззрение, пыталась заставить нас поверить в то, что религия всегда боролась с наукой.

И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона (Откр 12:7)

Лично я смотрю в небо с оптимизмом и верю в то, что Бог сотворил вселенную не только для того, чтоб вдохновлять писателей-фантастов, но и для того, чтоб человек реально стал ее покорителем. А произойдет это тогда, когда человечество перестанет смотреть на религию только как на древнее суеверие, препятствующее ему познавать окружающий мир, а поймет, наконец, что именно она является ключом к познанию мироздания и единственным правильным путем его освоения.

Космос. Кажется, он тянется бесконечно. Но когда добираешься до края, горилла начинает швырять бочками… (Philip J. Fry)

За картинки благодарю NASA (надеюсь, что астрономы не будут иметь претензий к комментариям)

Радикальный гуманист или гуманный радикал?

(продолжаем тему)

Совсем другое дело – Эрих Фромм. Хотя в своей работе «Психоанализ и религия» он и выступает как апологет Фрейда, видит проблему намного глубже своего учителя. Развивая мысль Фрейда о тождестве религии и невроза, Фромм совершает настоящий «коперниковский» переворот: если Фрейд интерпретировал религию, как коллективный детский невроз человечества, то Фромм характеризует «невроз как личную форму религии, т.е. – как возвращение к примитивным формам религии, противостоящим официально признанным образцам религиозной мысли». Само понятие «религия» Фромм трактует весьма широко – религией может считаться поклонение какой-либо идее, государству, политической партии, корпорации и пр. Причем, зачастую в этих «светских» религиях проявляются черты самых первобытных форм религиозности: анимизма, тотемизма, фетишизма… 

Достойно внимания предлагаемое им деление религий на «авторитарные» и «гуманистические». Религии авторитарные заключают в себе все негативные характеристики, которые Фрейд (и не только) приписывал религии вообще – безоговорочное подчинение, подавление личности и пр. Совсем другое дело – религии гуманистические, которые не только уважают человеческую личность, но и способствуют ее всестороннему развитию – сплошной позитив. Христианство, согласно Фромму, было гуманистическим в первые века своей истории, как и учение Христа в чистом виде, но когда стало религией господствующей – переменило полярность. Не до конца с этим соглашусь. По-моему, в христианстве постоянно присутствовали оба направления. Более того, можно разглядеть их присутствие уже в Евангелиях, хотя не откровение является их источником, а сердце человека – то, как мы воспринимаем откровение. Только не нужно чересчур демонизировать авторитаризм и восхвалять гуманизм – истина посередине. Соглашусь, что ситуация (общественно политическая или социально экономическая) в которой находится индивид, оказывает влияние на то, какое из этих направлений возьмет верх.

С точки зрения психоанализа, религиозный авторитаризм является причиной неврозов, и соответственно гуманизм – терапией таковых, поэтому и сам психоанализ может быть лучшим претендентом на звание гуманистической религии. Но и существующие религиозные учения также могут легко справляться с этим терапевтическим заданием. Это, прежде всего мистические учения: восточные религии, еврейский и христианский мистицизм, Спиноза, Экхарт. Существование Бога Фромм тоже не отрицает, но придерживается апофатического взгляда на эту действительность – Бог это великое неизвестное, Его имя - «БЕЗЫМЯННЫЙ».

В общем и целом взгляды Фромма весьма интересны и ознакомление с ними, для верующих людей – весьма полезно – своего рода тест на идолопоклонство. Замечу, однако, что было бы ошибкой, сужением кругозора – смотреть на религию только как на причину или терапию неврозов, только с потребительской точки зрения – способствует ли она развитию личности или ее подавляет. Это исключительно человеческий взгляд и не зря его репрезентируют либо религии, в которых нет Бога, либо те, кто о Боге ничего вразумительного не может сказать. Религия это все-таки встреча с другой личностью – Личностью, хотя и непостижимой, но дающей Себя познать, с непререкаемым Авторитетом, который совсем не хочет подавлять своего собеседника, а как раз наоборот – возвысить его до своего уровня.

Комплекс бога

В «пантеоне» критиков религии одно из почетных мест, бесспорно, занимает Зигмунд Фрейд. Но, честно говоря, уровень этой его критики, меня совершенно разочаровал. Я наивно полагал, что от основателя психоанализа нужно ожидать чего-то большего, чем от «философа-молотобойца».

Генеральная линия его критики направлена все против того же мнимого антинаучного мировоззрения, на котором по его мнению зиждется мировоззрение религиозное. «Требование верить», по словам Фрейда, опирается на три тезиса: 1. религиозные учения заслуживают веры, потому, что уже наши предки им верили; 2. мы обладаем свидетельствами, дошедшими до нас от той самой древности; 3. (и самый основной) поднимать вопросы о доказательности догматов веры вообще запрещено (З. Фрейд, «Будущее одной иллюзии»). Иначе говоря, религия зиждется исключительно на авторитете традиции, ископаемых фактах и слепой вере. Банально, даже Ницше подходит к той же проблеме более основательно.  

Как доказательство того, что религиозное учение в самой сути противопоставляет себя разуму, Фрейд приводит знаменитую сентенцию, которую приписывает вообще «отцам церкви» - Credo quia absurdum. В действительности это изречение, касающееся веры в воскресение Христа – истины неприемлемой для греческого философского мышления, принадлежит одному только «отцу» - Тертуллиану, (правильная версия этого изречения: credibile est, quia ineptum est – «достоверно, ибо нелепо» (De carne Christi 5,4)). Что же касается негативного отношения Тертуллиана к философии, выраженной словами «Что может быть общего у Иерусалима с Афинами?» то, насколько мне известно, другие Отцы Церкви с таким подходом совсем не соглашались. Мало того, сам Тертуллиан, по всей видимости, не до конца был согласен с собственной декларацией – он ведь все-таки писал, какие-никакие теологические трактаты, а не просто слепо верил.

В любом случае, про другую сентенцию, ставшую девизом теологии – fides quaerens intellectum - «вера, ищущая понимания» Ансельма Кентерберийского – Фрейд видимо даже не слышал.

Но не об этом хотел я сказать несколько слов. Не случайно, говоря о критиках религии, я употребил слово «пантеон», ибо каждый такой критик, сбрасывая с пьедесталов старых богов, жаждет водрузить на святое место собственный кумир.

В «Тотем и табу» Фрейд предлагает нам уверовать (иного слова не подберешь) в другую иллюзию – в сказание о том, как наши далекие предки убили и съели своего доисторического родителя, а потом имели из-за этого такое страшное чувство вины, что из этого чувства родилась даже не просто какая-то религия, а религиозное мышление как таковое. Конечно, эти свои измышления Фрейд не высосал из пальца. Информацию к размышлению доставил ему ни кто иной, как наш старый знакомый Фрэзер – эта теория, образно выражаясь, отпочковалась от «Золотой ветви». Однако, не смотря на такой «научный» подход к проблеме, ни один солидный этнограф, насколько мне известно, не разделяет эту теорию происхождения религии. Да и не нужно быть ученым, чтобы понять «нелепость» этой теории – убийства отцов (главным образом из-за наследства) практиковалось неблагодарными детьми во все времена, однако их муки совести (если они вообще были) не произвели на свет ни одной религии. Что же касается ритуального убийства – жертвоприношения (о котором толкует Фрэзер), то оно уже было порождением религиозного мышления, а не наоборот - породило таковое.

Но ведь Фрейд не этнограф.… А как гласит народная мудрость: если слово берет психоаналитик – речь пойдет о комплексах.

Согласно Фрейду, в основе религии лежит пресловутый «комплекс отца». Допустим, что религиозное мировоззрение действительно является «коллективным неврозом» базирующимся на неразрешенном «комплексе Эдипа». Признаю, что образ Бога, сложившийся у людей с не устоявшейся психикой, может быть проекцией их взаимоотношений с земным отцом. Примером тому может послужить гностик Маркион, которого конфликт с собственным отцом побудил признать Бога Ветхого Завета «злым богом». В этой схеме, однако, не хватает одного важного элемента. Согласно самому Фрейду, «комплекс отца» развивается в условиях «семейного треугольника», в котором главную роль играет также мать – именно из-за отношения к ней и возникает этот комплекс. Но именно этот важный фактор отсутствует в религии (конечно, если мы говорим о религии, основанной на Библии, а не о культе Кибелы). А вот страстное желание некоторых верующих иметь также Богиню-Мать, как альтернативу или дополнение Бога-Отца, вполне может быть обусловлено неразрешенными комплексами и быть проекцией застарелых семейных конфликтов.

И все-таки Фрейд имеет в виду не семейную патологию, а очень даже «позитивный» образ отца – отца защитника, к которому, как напуганный ребенок, прибегает человек в поиске защиты от враждебных сил этого мира (в этом случае мамина юбка также была бы неплохим убежищем). Таким образом, в создании нами образа Бога-Отца приняли активное участие наши детские страхи, вытиснутые глубоко в подсознание (мы называем Бога также «Пастырем», но не думаю, что эта метафора берется из подавленного и вытиснутого в подсознание желания быть овцой).

Как бы там ни было, а в результате, человечество, исповедующее подобный взгляд на Бога, никак не может освободиться от Его всеподавляющего авторитета и не может начать, наконец, самостоятельную взрослую жизнь – жизнь в реальном, а не иллюзорном мире, полагаясь на собственные силы и собственный разум. Не такой ли образ отца рисует перед нами притча «о блудном сыне»? С одной стороны – отца доброго и всепрощающего, но с другой стороны – отца авторитарного, нежелающего чтобы его дети вели самостоятельную жизнь. Такой образ отца также является ненормальным – хороший отец воспитывает ребенка для взрослой и самостоятельной жизни, а не желает навечно сделать его зависящим от себя. Конечно, такое понимание «отцовства» к Богу не совсем применимо – Бог не собирается умирать и потому не воспитывает своих детей, в качестве своих приемников, но почему же Он все-таки не хочет дать своим детям хоть немного самостоятельности, желая вечно удерживать их в крепких объятьях своей отеческой любви? Как мы должны понимать это пресловутое Божье отцовство?

Называть Бога «Отцом» научил нас Христос. Может быть, это слово является метафорой, основанной на аналогии пропорциональности, и речь здесь идет о некоторых качествах земного отцовства, которые мы приписываем Богу – отцовской любви, опеки, но также и «отцовских методов воспитания»? Если это так, то вся религиозная жизнь должна сводиться к призыву быть послушными деточками, чтобы получить от любящего папочки вкусную конфетку. Не к этому ли призывает нас Христос, говоря: «будьте как дети»?

Думаю, все-таки, что Христос не хочет оскорбить наше самолюбие подобным инфантилизмом. «Отец» - это не метафора, основанная на аналогии семейных отношений, поскольку в таких отношениях также не обойтись без архетипа матери – ее любви и ее методов воспитания, как альтернативным отцовским. «Отец» взятый сам по себе это также не «отец-одиночка», он вообще не должен рассматриваться в контексте семейных отношений. «Отец» - это источник жизни и принцип существования. Именно поэтому жизнь без Него невозможна, а пресловутая «самостоятельность» может означать только смерть.