Учение о Евхаристии

(продолжаем тему)

Далее раскрывая тайны психологических типов, Юнг (в главе 3) переходит к истории раннего средневековья, и рисует перед очами читателя образ недалекого интеллектуально, но весьма набожного «настоятеля монастыря Пасхазия Радберта, который в середине IX века обнародовал свой труд, в котором он является представителем учения о пресуществлении, утверждающего, что во время причастия вино и хлеб превращаются в истинную кровь и плоть Христову».

Действительно, был такой, кстати святой, Пасхазий Радберт (ок. 785 — 865), благочестивый аббат эпохи Каролингов, который написал в свое время труд «De sanguine et corpore Christi», который вероятнее всего произвел определенное влияния на свою эпоху, и возбудил некоторые споры на эту тему (с монахом по имени Ратрамн, из того же монастыря, о котором упоминает и Юнг).

Однако Юнг утверждает, что Радберт не просто был сторонником «пресуществления» («…такое понимание стало, как известно, догматом, по которому превращение совершается vere, realiter, substantialiter (в истине, в действительности, в теле), в том смысле, что хотя случайные признаки вещей (accidentia), как хлеб и вино, сохраняют свой внешний вид, однако в сущности своей (essentia) они есть настоящая плоть и кровь Христа»). Он утверждает, что Радберт был творцом такого понимания таинства Евхаристии! «Успех выпал на долю Радберта, - пишет Юнг – который, хотя мыслить и не умел, но зато "пресуществил" символическое и значимое, и довел его до грубой чувственной осязаемости, очевидно, потому, что чувствовал дух своего времени, требовавший конкретизации религиозных переживаний».

Возникает справедливый вопрос, во что же тогда верили христиане перед Радбертом, когда совершали таинство Евхаристии и принимали святое Причастие? Может быть, просто не задумывались над этим? И действительно, зачем христианам думать, ведь у них есть вера…  read


Regula fidei

Правило веры "Regula fidei" слишком ограничивало и не допускало никакого самостоятельного движения. Более того, оно не несло в себе позитивного интеллектуального содержания. В нем заключалось ограниченное число мыслей, с практической точки зрения чрезвычайно ценных, но сковывающих мышление.

К. Г. Юнг, «Психологические типы».

Что же такое regula fidei и почему, по мнению Юнга, оно (правило) так страшно для думающего человека?

Латинское словосочетание regula fidei – не совсем правильный перевод греческого κανών τη̃ς αληθείας (канон или правило истины), которое мы находим в труде св. Иринея Adversus Haereses. Латинский переводчик использовал его единожды, в других местах он использует более точный перевод: regula veritatis. Но так уж повелось, что именно понятие regula fidei закрепилось в истории христианской догматики.

Что же представляет собой это правило веры? Это не что иное, как раннехристианский символ веры. Краткое определение основных положений вероучения, которое, как правило, использовали во время крещения. В те времена оно не имело даже единой формы (у того же Иринея мы можем найти несколько форм, более сжатых, или более развернутых). Подобные прототипы позднейшего символа веры можно найти и у других раннехристианских авторов. Вероятнее всего от них происходит т.н. Апостольский Символ Веры, принятый Римской Церковью. Подобный символ, существовавший в Восточной Церкви стал основой для Никейского Символа (это был дополненный несколькими словами символ, предложенный Евсевием Кесарийским, который, как он утверждает «мы приняли от наших предшественников епископов во время катехезы, в принятии крещения и так как мы познали ее (веру) из Божественных Писаний»), а позднее для Константинопольского.  read

Жертвоприношение разума

Старина Юнг, несомненное светило в области психоаналитики, безусловный гений, автор, которого в некоторых областях я считал одним из своих учителей, в последнее время немного меня разочаровал…

Начал читать его «Психологические типы», и в первой же главе встретился с описываемым им спором между христианами и гностиками в античной истории Церкви. Поскольку на поприще патрологии я, скромно признаюсь, немного собачатины вкусил, не могу не выразить свое несогласие с его точкой зрения.

Гностики для него a priori хорошие ребята, потому что не боятся свободно мыслить, в отличие от Церкви, мышление которой ограничено жесткими догматическими рамками (стереотип эпохи просвещения, который к ранним христианам не подходит никаким боком). То есть Церковь отвергла гностическое учение не потому, что это был бред сивой кобылы, а потому что всегда боялась думающих людей. Значит измышления Валентина о Плероме и сизигиях – это полет мысли человека, который не боится думать свободно, а размышления св. Иринея о рекапитуляции – догматизм и слепое следование церковному вероучению. Ой, только вот никакого вероучения тогда у Церкви не было, Ириней был одним из его творцов.

Однако в качестве противников гностицизма Юнг выбирает вовсе не Иринея, Иустина, Ипполита или Климента Александрийского, а Тертуллиана и Оригена – мыслителей, безусловно, интересных, но скажем честно, их вклад в борьбу с гностицизмом не был таким уж и значительным. Зато для Юнга они оказались именно тем «наглядным пособием», при помощи которого он решил продемонстрировать свое отношение к пресловутому церковному догматизму. Тертуллиан – вообще излюбленный «мальчик для битья» для всех адептов теории борьбы религии с наукой. Многие (мы уже как-то вспоминали доктора Фрейда) любят с упоением повторять его цитату о вере и нелепости. Из повествования Юнга мы узнаем, что Тертуллиан принес в жертву свой разум (sacrificium intellectus). «Вместе с sacrificium intellectus - пишет Юнг - для него утратили всякое значение и философия, наука, а следовательно, и гнозис». Именно так Тертуллиан становится противником не только гностицизма, но и науки вообще. Ориген – выдающийся интеллектуал своего времени – выступает как полная противоположность Тертуллиана. Еще бы! Полет его мысли может соперничать с гностическими идеями, как в свободомыслии, так и в абсурдности (это уже мое примечание, извиняйте, не люблю Оригена). Но и он не мог обойтись без жертвоприношения, только вместо разума он приносит в жертву свою чувственность, т.е. сексуальность – в акте членовредительства (sacrificium phalli). «Христианский процесс – поясняет Юнг – требует полного уничтожения чувственной привязанности к объекту, точнее говоря – он требует жертвы наиболее ценной функции, наивысшего блага, наиболее сильного влечения». Однако Юнг не теолог, и упомянутые им личности интересуют его не как творцы христианского вероучения, а как «психологические типы», подразумеваем – типы с определенными психическими отклонениями. Да, что можно сказать о Церкви, вероучение которой создавали больные на голову люди…

О «Матриархате»

Творение Эриха Фромма «Забытый язык» - произведение весьма интересное и поучительное не только для психоаналитиков, занимающихся толкованием сновидений, но и для тех, кто увлекается антропологией. Язык снов, он же – язык легенд, может открыть нам тайны древних цивилизаций, и, что особенно для нас интересно, тайны истоков религиозного мировоззрения. В том числе христианского.

Особенно интересна для нас интерпретация Фромма мифа об Эдипе. Этот миф, который дошел до нас в поэтической форме трагедии Софокла, безусловно, намного более древний. И хотя древнейшие его версии не сохранились, его изложение великим греческим трагиком может открыть нам много чего интересного. Софокл изложил миф в трех трагедиях (Царь Эдип, Эдип в Колоне и Антигона), которые, по мнению Фромма, следует рассматривать как три части единого произведения. Итак, к каким же результатам приходит Фромм?

Во-первых, он в пух и прах разбивает банальную сексуально-извращенную интерпретацию этого мифа Фрейдом, со всеми его «эдиповыми комплексами». По мнению Фромма, этот миф открывает нам действительность намного более глубокую. Это – борьба древнего, первобытного уклада цивилизации, который исследователи называют матриархатом, с зарождающимся патриархальным строем. Интересные параллели он проводит также с мифом о Тиамат и Мардуке, а также с библейским мифом о сотворении мира (точнее, о сотворении человека и о грехопадении). Здесь я отошлю любопытного читателя, который, несомненно, хочет ознакомиться с исследованиями Фромма, к произведению этого гениального философа. Далее поделюсь своими впечатлениями от прочитанного.  read

Религия в законе

В отличие от диалога «Государство», «Законы» Платона – творение более реалистическое. В нем меньше утопизма и идеализма в том, что касается государственного устройства. Впрочем, о справедливости и действенности его законотворчества пусть спорят специалисты в этой области, я же обращу внимание на затронутую в нем тему религии. А религии здесь много! Опять-таки в отличие от «Государства», в котором эта тема упомянута только косвенно, в «Законах» религия появляется практически всюду. Платон просто поражает своею набожностью! Культ, жертвоприношения, празднества посвященные богам – все это закреплено в параграфах, и без этого функционирование платоновского государства невозможно себе представить. Вплоть до того, что «тем, кто собирается стать стражами, нельзя доверять этой должности, пока они тщательно не укрепят своей веры в существование богов. Никогда не следует избирать в стражи законов и включать в число граждан, испытанных своею добродетелью, человека не божественного и не потрудившегося на этом поприще». Если «Государством» должны были править философы, то на страже «Законов» должны стоять жрецы (впрочем, жреческое служение не выделяется в особую касту, его должны исполнять государственные мужи).  read